Сволочной зайчик (antrum) wrote,
Сволочной зайчик
antrum

Колечко

Аннушка, я часто слышу: “Любим одних, а женимся на других”. Такого рода откровениями жонглируют несимпатичные мне подвиды: раздражительные толстяки, красношеие водители автобусов да разуверившиеся в счастье девицы со вторым высшим. Люблю опровергать подобные афоризмы для любителей сканвордов, однако именно этот – не получилось.


Я тогда работал в маленьком проектном – не бюро даже – бюрце. В комнатке двенадцать человек. Сплошные оттопыренные локти. Во всякую пору года один и тот же запах: немытого тела и женской пудры.
Обедать шел на набережную, хватая жабрами свежий воздух. Знаешь, иногда я видел там девушку. Скромное платье, синее в белый горошек. Славная. Таких рисуют для школьной стенгазеты в кабинет русского языка. Толстая коса, ясные глаза, нежное лицо.
Сидел раз на скамейке, зачитывал подсохший бутерброд свежей газетой. Кто-то опустился рядом. Я поднял глаза – и узнал ее (непрожеванный сыр царапнул горло). С полминуты девушка копалась в тряпичной хозяйственной сумке, а затем встала, разглаживая подол.
И вдруг я заметил аккуратную штопку на ее рукаве. Три на два с половиной сантиметра. (В мой глаз рулетка встроена, хоть инженером был посредственным.)
Эта штопка преследовала меня весь день, Аннушка. Княжна, прячущаяся в старенькое платье... К вечеру я задыхался от влюбленности. Представляешь - влюбился в заштопанный рукавчик.


Все это я рассказываю ей за чаепитием. Милый, милый ребенок. Выгуливает моего старого ризеншнауцера, приносит кастрюльки с кашей и супом, вечно порывается то подмести пол в комнате, то выстирать белье, но я отмахиваюсь. Хотя спина залита цементом, пока и сам справляюсь.
Она спрашивает, почему я до сих пор ношу обручальное кольцо на левой руке. Кому в свои семьдесят с лишним демонстрирую, что разведен? Ей кажется неблагоразумным окольцовывать и без того отекающие пальцы. В чем же причина, интересуется соседка Аннушка, двадцати пяти лет, бледным-бледна в своем зеленом свитере.
И я рассказываю...


Еще несколько раз я встречал эту славную девушку на набережной, дважды следовал за ней (гастроном – троллейбус 13 – невзрачный дом посреди пустыря), а после выслушивал “Учти! Еще раз придешь с обеда к ужину...” от своего прозрачноглазого начальника. И все собирался познакомиться, и все боялся, все откладывал... Каким же я был тогда слабаком, Аннушка.
Пришел август, и меня на месяц командировали в Желтые Воды. Пока напарник Ленька курил в тамбуре с какой-то дылдой в блестящем шарфе, я занимался тем, что под стук колес ненавидел город Желтые Воды и себя. Отчаянно, упорно, неослабно.
Вернувшись, каждый день бежал на набережную, сначала по лужам, потом по заиндевелому асфальту, потом по снегу. Примерзал к скамейкам, пряча руки в карманы. Караулил у подъезда с бирюзовой дверью. Славная девушка с толстой, будто плюшевой, косой исчезла.
Через полгода я перестал искать ее. Через год сменил одно бюрцо на другое, ничем не отличающееся, разве что в пятнадцати минутах ходьбы от дома. Через два - отрастил усы. Через шесть – бороду.
- Для бороды должны быть какие-то основания, - говорила мама, приходившая раз в неделю, чтобы ужаснуться пыльным подоконникам и заплесневевшему лимону в холодильнике. - Хоть бы женился уже.
Еще через год все тот же Ленька, отмечавший день рождения, подтолкнул меня к женщине в красном жакете:
- Марта, это - Илья.
У нее были серые тени под глазами и ярко-зеленые тени на веках. Она пила, запрокидывая каштановую голову.
- Наверное, все Марты, которых вы знаете, еврейки. Так? - строго спросила она.
- Зависит от вашей национальности, - улыбнулся я.
- Я – ваша первая Марта? Надо же. Ваша первая марта тысяча девятьсот шестьдесят шестого. Вообще-то, я русская. Меня назвали в честь моей бабки Марфы. Терпеть ее не могла, - задумчиво добавила она.
Красные ногти, красная помада, красное вино в бокале.
Глотая следующим утром воду из-под крана, одной рукой держась за ноющую голову, я восстанавливал в памяти детали праздника. Среди прочих нашелся фрагмент: женщина в красном жалуется:
- Имя еврейское, а сама бесталанная!
- Так уж и бесталанная, - успокаивал я.
- Вы правы, есть у меня один талант! - воодушевилась она. - Я умею занимать душ и туалет в самые неподходящие моменты!
Почему-то я пришел в восторг. Кружил, сбрасывая на пол пепельницы и рюмки, восклицал:
- Прекрасно, Марта! Поразительно, Марта!
Зубы стукнулись о край стакана. Я вспомнил, что после этого мы выбежали в подъезд и целовались, как парочка десятиклассников. И еще она плакала в мой прокуренный свитер:
- Так себя ненавижу, что даже сожгла все свои фотоальбомы... Скоро зеркала начну бить...
Она позвонила через несколько дней. И началось: два свидания в неделю, раз в месяц – в театр. Мне тридцать шесть, ей тридцать четыре. У нее пятилетняя дочь с острым, как у ласки, личиком. Не роман – листок, исчерканный цифрами.
Как ни странно, долгое время она не допускала ничего большего, чем поцелуи. А через полгода смущенно сказала:
- Я оставила Нинку ночевать у соседки...
И в этот раз позволила расстегнуть мелкие крючочки на, прильнуть губами к, дотронуться до.
- Женюсь на тебе, - выдохнул я глупую фразу. Признаться, неожиданно для себя.
Она пожала обнаженными плечами:
- Не вопрос.
До сих пор смешно: в первую минуту нашей первой близости я думал: “Вот мама обрадуется”.


Я воспитывал Сашку, он не вылезал из болячек. Наш хилый поздний ребенок. Марта отсылала рукописи, ходила на встречи с какими-то невнятными бородачами. Много пила. Ее не желали печатать. Честно говоря, ни одну из ее плоских, восковых повестей не смог дочитать даже до половины.
Так и жил, поскрипывая зубами: “Любим одних, женимся на других”.
Ярко-красные одежды резали глаз. Хриплый смех резал ухо. Запах перегара резал сердце. И этот нож по имени Марта я считал наказанием за то, что не нашел в себе смелости познакомиться со славной девушкой на той проклятой набережной.
И вот однажды, Аннушка, в нашу спальню заходит Нинка. Ей уже шестнадцать, у нее глаза-цветочки.
- Пап, смотри, - зовет она.
Я оборачиваюсь и намертво вмерзаю в воздух.
Нинка крутится у зеркала, расправляет плечи, задирает подбородок. А на ней – синее платье в белый горошек. Я не могу встать с кресла, я зову:
- Нинок, подойди ближе... - хватаю за рукав.
Уворачивается, хохочет:
- Ну и фасончик!
Жадно всматриваюсь. Нет, просто похоже. Но потом вспоминаю: очки. Втискиваюсь в пластмассовые дужки.
Так и есть. Аккуратная штопка. Три на два с половиной.
Разбухая от вопросов, жду Марту. Та опять до полуночи шляется со своими гениальными бородачами, черт бы их побрал. Я собираюсь выпить чаю, но вода уже в третий раз выкипает.
Шур-шур. Марта не попадает ключом в замок.
- Наум обещал пристроить парочку моих рассказов, - сияет она. - Не знаю, верить ли ему. Он себе на уме, уж извини за каламбур.
И хохочет.
В спальне показываю платье.
- Нинка отрыла в нашем старье. Чье это? - спрашиваю небрежно. И вдруг срываюсь на умоляющий тон, - Скажи, ты знаешь его хозяйку?
- Знаю, - говорит она, расстегивая юбку.
На секунду мне кажется, что все можно исправить. Что сейчас я вычеркну восемнадцать лет, негодных, некондиционных, из своей жизни. Все станет ровно, просто, славно, ясноглазо, плюшево.
- Это мое, - продолжает Марта. - Сохранила из сентиментальности. Видишь, как затрапезно я одевалась в юности. Повезло: знакомая актриса научила себя подавать. Полностью изменила мой образ. Столько труда... Ты ведь не поверишь, какой я раньше была. Глазки вниз, платье до колен, коса до пояса.
- До лопаток, - шепчу я.


Чувствую себя О. Генри. Аннушка глотает остывший чай, не сводя с меня круглых глаз.
- Я ношу кольцо, Аннушка, как напоминание. Глупо бояться, еще глупее потом сожалеть. Глупо, если идеал ослепляет. Каждый день видел Нину, любил как свою дочь, всматривался в ее лицо. И не замечал очевидного сходства. Как же – могут ли быть подобные той загадочной незнакомке? Когда я умру, возьми себе это колечко. Прошу тебя.
- Вы... на ней же...
- Кажется, ты уронила под стол способность к связной речи. Я дам тебе знать, если найду.
Закрываю за Аннушкой дверь. Ночью будет оплакивать судьбу старого соседа. Ей полезно. Все еще верит в принцев на белом коне.
Конечно, на самом деле я не нуждаюсь в кольце как напоминании. Несмотря на возраст, могу похвастаться отличной памятью.
Я не снимаю его по другой причине. Но зачем этой чистой девочке слушать бытовые мерзости?
Мой хилый Сашка спился. Изредка приходит разжиться деньгами или чем-нибудь, что можно загнать. После смерти моей матери он унес все золото из ее шкатулки. И саму шкатулку. Когда колются обломки совести, Сашка плачет.
Сними я кольцо, продаст его в первую же минуту помутнения. Я знаю своего сына. Это будет поступок, за который он, протрезвев, окончательно себя возненавидит. Тяжелейший, с его точки зрения, грех.
Не хочу, чтобы он взял этот грех на душу.
Tags: дом №12
Subscribe

  • (no subject)

    Заполняя классный журнал, мама спросила сестру Женю, какой это день - 24 января. Та сходила к компу и, сияя, сообщила: 24 января - всемирный день…

  • (no subject)

    Макс плохо запоминает лица (поэтому и выбрал жить с носатой женщиной). Смотрели недавно сериал про трех сестер, он все спрашивал: это младшенькая? а…

  • (no subject)

    В декабре пришла к ученице. Ее подъезд начинается просторным холлом, где в тот день поставили елку. Возле нее стоял мужчина в костюме и богатой шапке…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 42 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • (no subject)

    Заполняя классный журнал, мама спросила сестру Женю, какой это день - 24 января. Та сходила к компу и, сияя, сообщила: 24 января - всемирный день…

  • (no subject)

    Макс плохо запоминает лица (поэтому и выбрал жить с носатой женщиной). Смотрели недавно сериал про трех сестер, он все спрашивал: это младшенькая? а…

  • (no subject)

    В декабре пришла к ученице. Ее подъезд начинается просторным холлом, где в тот день поставили елку. Возле нее стоял мужчина в костюме и богатой шапке…